Новый герой постоянной рубрики Диаспоры «Лица столицы» — Андрей Царик, пастор и музыкант.
— Андрей, у вас замечательные дети. Тот же Давид, которого многие в нашей общине помнят еще школьником по программе «Хочу, могу, буду». Как воспитать таких детей? Сколько их всего в вашей семье?
— У нас четверо детей. И я вам скажу сразу: человеку самому по себе воспитать достойного ребенка невозможно. Конечно же, только с Божьей помощью. Знаете, у нас в семье всегда была такая «дружба народов», и дети впитали это с самого раннего возраста. Я сам приехал из Беларуси, а жена моя родилась в Украине: отец у нее украинец, а мать — белоруска. Поэтому у нас с Украиной всегда были тесные, глубокие контакты. Сейчас семья стала еще больше — добавились невестка-украинка и зять-украинец. Так уж повелось, продолжаем эту добрую традицию. Мы старались растить их в труде и вере, показывая всё на собственном примере.
— Ваш путь к вере и пасторству был долгим и непростым. Расскажите, как это произошло? Ведь вы росли в совершенно иной среде.
— Я родом из Борисова, что в Минской области. Моя мама была директором Дома культуры, я с детства был погружен в музыку, в закулисье концертов и выступлений. До 20 лет я вообще не знал Бога, не знал церкви. Для меня это было просто здание с крестами, нечто далекое и непонятное. Все изменилось в начале 90-х, в период тотального дефицита и пустых кошельков.
Мама на свой день рождения увидела в газете объявление: христианская община ищет помещение для богослужений. В то время госбюджет был пустой, зарплаты бюджетникам не платили месяцами, и она просто хотела сдать зал ДК в аренду, чтобы коллектив мог хоть как-то заработать. Она позвонила и предложила наш зал. В итоге мама стала первым человеком в нашей семье, который принял Господа. А за ней потянулись и все ее подчиненные — церковь, по сути, началась прямо в стенах Дома культуры.
Я же еще три года, как говорит молодежь, «куролесил» по миру. Сначала к Богу пришел мой старший брат — у его жены обнаружили рак, и произошло чудо исцеления. А я пришел через личную трагедию.
Произошел несчастный случай: я неудачно нырнул и сломал шейный позвонок. Помню, как меня привезли домой после больницы. Я отказался от вытяжки, меня просто загипсовали по самый пояс и велели не шевелиться месяцами.
За мной приехали друзья на вечеринку, а мама говорит: «Ребята, сегодня праздник Преображения, отвезите Андрея в церковь». Маму в нашем районе уважали, она выросла в довольно криминальной среде, и к ее слову прислушивались даже самые отчаянные головы. Друзья отвезли меня. Там я покаялся вместе с ними. А через два дня к нам приехали гости, молились за меня, и произошло чудо: я смог встать. Я сам распилил этот гипс ножовочным полотном в ванной, пока мамы не было дома. Она зашла, увидела меня на ногах и просто расплакалась от шока и радости. С того момента я решил, что буду служить Богу.
— Многие думают, что пастор — это комфортная работа, «чистые руки». Но вы ведь человек труда?
— Пастор — это прежде всего служение, а не должность. Ты не принадлежишь себе, ты принадлежишь людям. Мне могли позвонить в шесть утра в понедельник — в мой единственный выходной — и спросить: «Пастор, вы что, спите?». Я всегда объяснял людям: я получаю деньги в церкви не за молитвы. Эти деньги — оплата моей ответственности перед государством как администратора. Пастор в Беларуси — это и завхоз, и бухгалтер, и юрист. Нужно общаться с санстанцией, пожарными, налоговой.
Я привык к труду с юности: пошел работать в 15 лет, когда мы остались без отца. Сначала разгружал вагоны, а потом пошел в металлургию. Я металлист. Токарь-универсал, фрезеровщик четвертого разряда. Я умею работать на станках, я понимаю металл. Это моя база, я руками умею делать всё. Работал и на производстве, и позже автослесарем. Мы свою церковь в Минске строили сами, своими руками — от фундамента до отделки. Пастырство для меня всегда было связано с физическим трудом и дисциплиной. Я считаю, что пастор должен уметь и проповедь прочитать, и кирпич положить, если надо.
— Бывали случаи в Минске, когда вы видели, как вера буквально вытаскивает человека из бездны?
— Таких историй сотни. В 90-е годы мы помогали людям просто выживать. Помню одного парня. В 20 лет он уже был тяжелым алкоголиком, состоял на учете в наркодиспансере. Мать пила, отец бросил — парень катился по наклонной. Его хотели уволить с завода, а на его место планировали поставить меня, потому что там платили в три раза больше. Но вместо того чтобы занять его место, я забрал его к себе домой и всю ночь за него молился.
Его буквально «крутило», он рассказывал о страшных вещах — говорил, что какие-то темные силы пытались резать ему горло его же рукой. Медики называют это белой горячкой, но мы понимаем духовную подоплеку. После той ночи он получил полное освобождение. Сегодня это прекрасный человек, у него трое детей, он стал отличным музыкантом. Видеть, как человек поднимается с самого дна и преображается — это лучшая награда, которую можно получить в жизни.
— Ваша музыкальная карьера тоже впечатляет. Вы ведь играли с профессионалами, оставаясь самоучкой?
— Да, я абсолютный самоучка. Хотя музыка в нашей семье была повсюду: мама училась вместе с Юрием Антоновым и Александром Тихановичем. Я ребенком сел за барабаны, в 11 лет уже играл в команде, которую собрал бывший флейтист группы «Сябры». Мы играли на свадьбах, я приносил домой серьезные деньги. Позже в церкви освоил клавиши и гитару.
В Москве, когда учился в семинарии, стал лидером прославления. Мы с командой «Селах» проехали с семинарами всю страну — от Кольского полуострова до Камчатки. Мы проводили симпозиумы хвалы и поклонения, записывали альбомы. В Минске у нас была мощнейшая молодежная церковь — самая активная в Беларуси. Сотни ребят оставляли наркотики, выходили из криминала и приходили к Богу. Именно эта активность и стала причиной наших проблем с властями.
— Как случилось, что вы оказались в Америке? Вы ведь уезжали не навсегда?
— Всё получилось совершенно случайно. Владимир Ямалюк предложил нам: «Приезжайте с семьей, отдохнете в отпуске месяцок». Мы за всю жизнь ни разу в отпуске не были, никуда всей семьей не выезжали. И вот нам всем открыли визы — это было чудо. Мы собрались, взяли с собой только по маленькому чемодану легких вещей, совершенно не планируя оставаться. Думали: погреемся на солнце и вернемся к своим делам.
Но в то время в Минске обстановка вокруг церкви накалилась до предела. Здание нашей общины находилось в самом центре города, и чиновники решили его снести под предлогом реконструкции района. Мы узнали об этом случайно, когда они пытались провести слушания втихаря. Мы собрали людей, подписали петицию — около 400 человек. Началось жесткое давление: меня вызывали в КГБ, в отдел по делам религий, угрожали забрать детей и лишить нас родительских прав.
Однажды на дороге на нас совершили покушение: инкассаторская машина, в которой сидели омоновцы в балаклавах с автоматами, пыталась протаранить наш микроавтобус, когда внутри были дети. Один из них даже имитировал выстрел в нашу сторону. Мы уехали в Америку в отпуск, надеясь просто переждать бурю. Но уже находясь здесь, узнали, что в Минске мне пришла повестка из прокуратуры и мне грозит реальный тюремный срок. Нам передали: «Не возвращайтесь, это опасно». Только тогда мы подали на беженство. Начинать всё с нуля в 50 лет, имея при себе только чемодан летних вещей и ответственность за детей, было невероятно тяжело.
— Эмиграция стала тяжелым испытанием, но за ней последовало еще более страшное — болезнь.
— В Америке я сразу пошел на стройку, потом занялся перевозками на своем «Спринтере». Я принципиальный человек: если есть руки и ноги — нужно работать. Мы даже фудстемпами не пользовались и медицинскую страховку вовремя не оформили — казалось, что здоровье железное. В итоге я запустил рак. Около года в горле что-то росло, мешало петь. В какой-то момент рот перестал открываться, я не мог засунуть даже ложку.
Когда я все-таки попал в госпиталь UC Davis, врачи диагностировали запущенную четвертую стадию. Мне сказали: «Доза облучения будет такой, что если вы и выживете от рака, то можете умереть от самой терапии». Доктор удивился, что я спокоен. А я ответил: «Я пастор, я доверяю Богу». Я не спрашивал «за что?», я спрашивал «для чего?». Молился: «Господь, если я Тебе нужен здесь — исцели. Если нет — забирай, только позаботься о семье». Самое тяжелое было видеть страх в глазах жены и детей, ведь мы только начали обустраиваться, ждали внука, планировали свадьбы дочери и сына.
— Расскажите о моменте исцеления. Врачи ведь уже готовили вас к худшему?
— Лечение было невыносимым. 43 дня я ничего не ел, вся слизистая была сожжена. Неделю не мог разговаривать от дикой боли. Меня пытались кормить через зонд, но организм всё отвергал. Врачи уже назначили операцию, чтобы вставить трубку напрямую в желудок. Я весил ничтожно мало, силы уходили.
13 июля 2023 года, в мой день рождения, в четыре часа утра мне позвонил друг из Риги. Он начал молиться за меня и пророчествовать. Я физически почувствовал, как в меня вливается сила. Это был реальный прилив жизни, который невозможно объяснить медициной. Утром я сам встал и попросил принести мне кофе. Дежурный врач зашла и замерла на пороге: «Вы сами ходите? Вы сидите?». Врачи, которые уже мысленно со мной попрощались, были в шоке.
В понедельник меня выписали. Сейчас все обследования показывают, что метастаз нет, всё чисто. Да, голос изменился, он не восстановился полностью, я плохо чувствую правую руку. Но я живу и продолжаю петь в новом, более низком диапазоне! Фониатр, обследовав мои связки, сказал, что это медицинская загадка — по всем показателям я не должен был даже разговаривать.
— Андрей, какой главный совет вы бы дали людям, которые сейчас проходят через свои испытания?
— Мой совет один: ищите Бога. Не формально, а всем сердцем. И найдите хорошую церковь. Верующие люди — это сообщество, которое не оставит в беде. В эмиграции это особенно важно — здесь гораздо проще выстоять, если за твоей спиной стоит молитвенная поддержка общины. За меня молился весь мир, и я чувствовал эту силу. Не опускайте руки, как бы темно ни было вокруг. Ищите Господа, и Он обязательно поможет найти выход даже из самой тупиковой ситуации.
